Николай Цыгикало
Внутри квадрата падения
 
Рассказы о камчатском полигоне
 
 Часть 8. Работа по свечению
 
В небе полночном,
В небе весеннем
Падали две звезды.
Падали звезды
С ярким свеченьем
В утренние сады.
 
И. Николаев.
 
 «Работаем по свечению!» - голос старшего лейтенанта Жиленко был спокойным, но немного громче и отчетливее, чем в обычном разговоре. Чувствовалось в его тембре затаённое внутреннее натяжение нервов, непроизвольно передававшееся мышцам гортани. Было два варианта: работать по времени и работать по свечению. Сегодня работаем по свечению.
 
Они стояли в ночном полумраке на плоской крыше двухэтажного технического здания. Настолько плоской, что по ней легко можно ходить и прогуливаться. Более того, она даже предназначена для этого. Вдоль крыши, на её покрытой рубероидом поверхности, проложен широкий тротуар из струганных деревянных досок, сейчас чуть припорошенный снегом. Тротуар доходит до середины крыши и там заканчивается. За тротуаром продолжается пространство крыши, не расчищенное от снега. Из смутно светлеющего там большого ровного сугроба поднимается в ночь пара небольших антенных мачт. Они похожи на стоящие вертикально нетолстые водопроводные трубы, укреплённые на тросах-растяжках. На дальнем конце крыши прячется в черноте ещё одна небольшая антенна, высотой по плечо человеку, в виде двух перпендикулярных друг другу эллипсов. Это антенна станции ПП СЕВ, приемного пункта системы единого времени. За краем крыши силуэтами угадывались последовательно: верхняя часть стоящей рядом со зданием ромашки антенного устройства «Жемчуг», за ней растворяющееся в дальнейшей ночи черное пятно березового леса с растущими там несколькими экземплярами вкусной «кизиловой» рябины, уже знакомой нам; любезный читатель. И поверх черной полосы ночного леса прорисовываются очертания Шивелуча, вздымающего свои снежные громады бледным далеким пятном.
 
Прекрасен зимний ночной воздух! Самый лёгкий морозец царит в приземной атмосфере, и такой же лёгкий ветерок временами лениво протягивает по крыше, иногда задумываясь над чем-то встретившимся ему на пути, и тогда замирающий на несколько минут. Время идёт полуночи. Небо сейчас чистое и прозрачное, и с него явственно светят, подмигивая, целые россыпи звёзд. Крупные звёзды горят яркими, переливающимися в морозной рефракции огоньками. Оранжевым подмигиванием светится и поблёскивает в плече Ориона красный гигант Бетельгейзе. Сириус горит ниже, ближе к горизонту, своим красивым бело-голубым огнём. Звёзды поменьше рассыпались одиночно и группками по всему небосводу. Млечный путь тянется через небо широкой взрыхлённой, как бы взлохмаченной светящейся полосой, и хорошо видим. Картина Вселенной завораживает, как огромная бездонная пропасть, раскинувшаяся над головами в бесконечности.
 
Никакие огни на земле не мешают смотреть на звезды. Освещение крыши выключено полчаса назад, и глаза привыкли к черноте. Освещение территории вокруг здания тоже отключено. Только местами по темноте пробиваются слабые желтоватые пятна всяких второстепенных источников света. Но темноты вокруг не чувствуется - свет звёзд падает на окружающие пространства и выявляет темнеющие предметы на фоне светлого снега, а изломанный массив Шивелуча отчётливо проступает в тёмном небе.
 
Но старший лейтенант смотрит не на Шивелуч, а в противоположную сторону. Рядом с ним стоит боец в наушниках на голове и смотрит в том же направлении, что и старлей. При словах старшего лейтенанта боец кивнул, не меняя направления своего взгляда. Вплотную к бойцу возвышается большая, с человеческий рост, толстая вертикальная штуковина причудливой формы. Она расширяется кверху и напоминает силуэтом то ли узкий гриб с вытянутой шляпкой, то ли толстую квадратную рогатку серо-голубого цвета. В верхней части рогатки наклонно торчит вперёд большое восьмигранное металлическое полено, заканчивающееся тёмной дырой в торце и смахивающее на аппаратуру телевизионщиков, только побольше. Вся установка плотно опутана снизу множеством толстых, оплетённых металлической экранировкой кабелей и проводов, кое-где свисающих большими серебристыми эполетами, а на теле штуковины, разбросанные по нему, светятся маленькие разноцветные огоньки. Провод от наушников бойца провисает вниз до колена и где-то там соединяется со штуковиной. Облик этого странного творения резко контрастирует с окружающими природными коллажами, спокойными и простыми, диссонируя с ними своей непонятной гипертехнической сложностью.
 
Рядом, вдоль дощатого тротуара крыши, возвышается второй такой же объект, в точности повторяющий первый. Возле него в роли простого наблюдателя стоит солдат Петров. Левее, ближе к краю крыши вдоль деревянной дорожки, совсем рядом с ними вздымается еще пара таких же агрегатов, и вплотную к одному из них переминается другой боец с наушниками на голове. Четыре установки, как четыре застывших обелиска, выстроились в ряд и помигивают своими крошечными огоньками на наружных панелях. Никто не разговаривает. Лица присутствующих развёрнуты влево, в сторону ближайшего торца крыши, поверх обелисков. Немного подняв головы, наблюдатели сосредоточенно осматривают россыпи звёздного мира, раскинувшегося над ними на сотни парсеков, словно сканируя взглядами эту часть небосвода, мерцающего далекими светилами.
 
Взгляд переходит с одной звёздочки на другую, на третью, словно пытаясь что-то найти, задерживаясь на мгновение на видимых поярче искрах Вселенной. Одна из звёздочек привлекла взгляд. Кажется, или нет? Медленное, еле уловимое движение, медленнее летящего спутника на ночном небе, выделило эту звёздочку из окружающих мерцающих точек. Тусклого бело-голубого цвета, неяркая, она начала еле заметно смещаться относительно своих соседей. И одновременно с этим плавно начинает расти её яркость. Спустя несколько секунд она уже сравнялась с яркими звёздами неба. Движение её незаметно ускоряется, оставаясь таким же плавным. Она плывёт всё быстрее в океане звёзд. И продолжает разгораться - уже совсем ярко.
 
«Начинаем! Каждый работает по появлению свечения!» - старший лейтенант напоследок ещё раз отдаёт своё напоминание. И неспроста. Внутреннее эмоциональное напряжение нарастает. Началось. Бойцы в это время уже приникли к каким-то окулярам сбоку аппаратов и замерли неподвижно в застывших позах, не отрываясь от установок. Замечая это боковым зрением, солдат Петров со старшим лейтенантом продолжают пристально осматривать зону неба, рождающую звёзды.
 
Примерно там, где возникла первая звёздочка, взгляд уловил ещё одну начинающую ползти голубую точку. И ещё одну за ней следом. Эта пара ползущих в небе, разгорающихся звёзд значительно отстаёт от первой. А за ними появилась и словно повисла в небе ещё одна звёздочка. И ещё одна. И ещё! А вот сразу две новых звёздочки плавно проступили в небесной черноте, засветились и тихонько потянулись вслед за другими.
 
Первая звезда разгорелась до невообразимой яркости и быстро поплыла по небу, наклонно вниз, постепенно снижаясь. Цвет её стал ярко-жёлтым, ослепительным, словно это горит жёлтая сигнальная ракета. Несколько неярких искорок отстают от неё и сразу гаснут позади. Плавно сменив цвет огня на ярко-зеленый оттенок и тут же снова вернувшись в ослепительно жёлтый, она движется стремительно по прямой нисходящей линии прямо перед наблюдателями. Позади неё, чуть дальше в небе, так же наклонно летит отставшая пара, уже в виде ярко разгоревшихся маленьких сверкающих огней, похожих на огни салюта. За ними в черноте неба видна немного неравномерная линия огоньков, висящих, разгорающихся и убыстряющих свое движение. Их много. А подлетевшая пара огней сейчас проходит прямо перед присутствующими, ярко освещая окрестности. Она похожа на два крошечных ослепительных клубка сияния. По снегу ползут множественные плотные тени от деревьев, быстро поворачиваясь и меняясь за несколько секунд. Каждое дерево, каждый фонарный столб внизу, каждая штанга мачты отбрасывают на снег одновременно несколько таких быстро ползущих теней.
 
В это время первый летящий огонь опустился к чёрному лесу, потускнел и замедлился, превратившись в тусклую красноватую точку, медленно погасшую где-то близко к горизонту. Вот и вторая, и третья огненные звёзды уже сильно убавили своё сияние, потускнели, замедлили бег и гаснут на горизонте. Но на их место приближаются всё новые и новые. Иногда по одной, иногда сразу по три, пролетая прямо перед Петровым в ярком ослепительном свечении, одинаково окрашиваясь на мгновение в сочный зеленый цвет, и тут же меняя его обратно на жёлтый. Иногда отделяя на мгновение позади себя тусклые искры.
 
Эта совершенно фантастическая, феерическая картина, протянувшаяся наискось через всё небо и непрерывно меняющаяся, всё длящаяся и длящаяся, разворачивается абсолютно беззвучно. Но тишины нет. Её нарушают громкие, короткие завывающие звуки. Вжжик!  Вжжик!  Вжжик! Эти механические взвизгивания похожи на резко заводимую детскую юлу, на громкое жужжание игрушечного гоночного автомобиля. Вразнобой, но часто, сливаясь в нестройную, постоянно звучащую ленту звуков, они хаотично исходят от всех четырёх установок. Звуки начались в разное время, после того как первая огненная звезда разгорелась и стремительно поплыла через небо. Не смолкая и не останавливаясь, эти звуки сопровождают картину происходящего.
 
Но вот последняя огненная точка замедлилась и потускнела, подошла к горизонту простой искрой, и погасла. Чуть раньше прекратилось резкое отрывистое жужжание. Наступила тишина. Больше в небе ничего нет, кроме потускневших неподвижных звёзд. Секунды тянутся за секундами, проходит полминуты. Внезапно в черноте небосвода загорается крупная желтая звезда. Она возникает как-то быстро, почти сразу, не из тусклой голубой звездочки, а сама по себе. «Не снимаем!» - громко говорит старший лейтенант Жиленко. Звезда другая - это видно сразу. Нету сверкающего сияния, но светится она здорово, сильно, каким-то большим красноватым огнём. Словно по небу летит смоляной факел. Быстро приближаясь, большая звезда удлиняется и напоминает комету с хвостом. В пространстве вокруг горящей жёлто-оранжевой головы кометы высверкивают в тесном окружении несколько крошечных мгновенных вспышек яркого белого цвета, словно засверкала сварка. Комета замедляется и вытягивается в абсолютно ровную линию оранжевых углей, вытянутых, как по нитке, и выстроенных по ранжиру. Впереди самые крупные, в хвосте самые маленькие, просто искорки. Вытянувшись, линия углей плавно замедляется, движется ещё несколько секунд и, останавливаясь, плавно угасает высоко в небе. В черноте остаётся висеть недлинный зеленоватый след, отчётливо выделяющийся тусклым фосфоресцирующим свечением. Спустя десяток секунд он бледнеет, становится размытым, и перестаёт различаться.
 
Присутствующие на крыше начинают глубоко дышать, периодически непроизвольно вздыхая с шумными долгими выдохами. Бойцы, снявши шапки, вытирают выступивший на лбу бисер пота. Лёгкий морозец завивает туманные локоны испарений над их головами. Зажигается освещение крыши, заливающее все жёлтым светом ламп. Тьма, непроницаемо чёрная, отбрасывается за ярко освещённые пределы и закрывает собой горизонт, небо и всё остальное.
 
Вдруг тяжкий, плотный и множественный громовой удар накатывается откуда-то издали. Этот грохот пришёл оттуда, где летели огни. Мощно и с надрывом ударил он по местности, и пошёл вразнобой раскатами дальше по земле, тяжко ложась на всё, попадающееся на его пути. Отзвуки эха отозвались с разных сторон, отражаясь от складок рельефа. И, мгновенно затихая, исчезли в том направлении, куда ушёл гром.
 
Это финальный аккорд. Всё. Петров покидает освещённую площадку крыши и спускается вниз по прочной сварной лестнице с железными ступенями. Спектакль окончен. Финита ля комедиа.
 
 Фотокружок
 
Четыре больших штуковины, рядом с которыми бойцы стояли во время открывшегося им зрелища, в обычное время закрыты плотными зелёными клеёнчатыми чехлами и охвачены стягивающими ремнями. Но сейчас штуковины участвовали в работе и были открыты взгляду во всей сложности своей технологической красоты. Словно плодовое тело гриба, поднимающегося над скрытой внизу грибницей, они выросли из сложных царств, на стыке оптики, электроники и точной механики. И, кстати, у них и в самом деле есть нижняя часть, расположенная под крышей, на втором этаже.
 
Эти установки называются фототеодолиты. Толстая квадратная U-образная рогатка-опора, вверху которой между рожками сидит большое наклонное полено - это азимутальная монтировка, а само восьмигранное полено является оптической частью установки. По своей сути это большой фотоаппарат. В самом деле большой - вся штуковина весит центнер. Как она работает, зачем она? Ответы несложны, и без лишних колебаний давайте коротко взглянём, что же это такое.
 
Фотоаппарат как фотоаппарат. Пленка, правда, непривычно широка - двадцать четыре сантиметра шириной. Зато дырочки по краям пленки самые обычные, и если от края этой пленки отрезать полосу шириной под обычную кассету простого фотоаппарата, то обычный фотоаппарат отщёлкает её, не заметив разницы.
 
Однако снимки, которые делает наш фотоаппарат, не совсем обычные. Стоит только внимательно посмотреть на кадр, и становятся видны его особенности. В центре кадра, занимая главную часть снимка, лежит квадрат размером восемнадцать на восемнадцать сантиметров, на котором и изображено то, что видит полено в свой большой глаз. В основном это небо, снизу видно линию горизонта. Приличное поле снимка!
 
По всему снимку ровными рядами выстроились тонкие, как волоски, крестики из коротких пересекающихся чёрточек. Такие ряды тонких крестиков мы всегда увидим на специальных фотоснимках. И на фотографиях в космосе, например, на снимках американцев на Луне, стоит только всмотреться. Такие же крестики покрывают и другие подобные снимки - разведснимки аэрофотосъемки, космические снимки территорий, технические снимки ядерных взрывов, и другие специальные снимки. Это так называемая сетка Готье. Служит она для определения угловых размеров объекта на снимке. Крестики называются реперами. Углы между центрами всех крестиков точно известны, и по тому, как помещается между ними объект, или насколько вылезает за тот или другой крестик-репер, всегда можно отсчитать угловой размер объекта на этом снимке.
 
Парадоксально, однако, что угловой размер объектов в нашем случае совершенно никого не интересует и никому не нужен.
 
Самые крайние крестики этой сетки Готье по углам снимка выделены особо, в кружочек; даже сами углы снимка здесь наискось обрезаны. Эти угловые крестики называются опорными реперами. Опорные они потому, что их угловое положение точно отсчитано и измерено этим самым фототеодолитом. Сколько градусов от направления на север (это называется азимут), и на сколько градусов они задраны вверх от горизонта (высота над горизонтом называется «угол места»). Потому монтировка штуковины и называется азимутальной: крутишь её вправо-влево по горизонту - она высчитывает угол азимута, на который аппарат повёрнут относительно направления на север. Задрал штуковину вверх - монтировка тут же измерит угол возвышения над горизонтом, или угол места. Потому он не просто фотоаппарат, а фототеодолит - раз отсчитывает углы, на которые повёрнута труба фотоаппарата по горизонту и вверх.
 
Значения этих углов впечатываются в кадр сбоку от снимка, в виде кода. Если в поле снимка есть точка - например, звезда, или любая звёздочка какой другой природы, то на таком снимке можно легко определить её угловое положение. Значения углов опорных реперов в концах сетки Готье вбиты сбоку кадра в виде кода, и с помощью ближайших к звёздочке крестиков-реперов на снимке легко отсчитывается точный угол до неё по вертикали и горизонтали.
 
Вот в чем собака зарыта! Эти снимки нужны не для определения угловых размеров объекта в кадре, а для точного отсчета углового положения звёздочки, снятой в кадре. Положения относительно севера и над горизонтом. Зачем же это? А если так сфотографировать  звёздочку с трех разных площадок, разнесённых на камчатском просторе километров эдак на пятьдесят между собой, по углам большого треугольника, и знать точные расстояния между этими площадками - то по хитрой теореме синусов, которую знает каждый десятиклассник, вмиг определятся расстояния до звёздочки и её положение в пространстве. На какой высоте (в километрах и метрах) и над какой точкой земной поверхности она находилась в момент запечатления на этом снимке.
 
Это здорово; но вдруг звёздочка не будет неподвижно позировать, а полетит, стремительно прочертив пространство? Тогда и на снимке она прочертит линию своего движения. Какую же точку из этой линии брать? - ведь соседние точки сольются; линия состоит из множества точек. Делать нечего, линию надо разорвать. В объективе фотоаппарата непрерывно крутятся навстречу друг другу обтюраторы - два диска с большими окнами-прорезями. Окна-прорези то совмещаются и совпадают, и тогда прибор видит сквозь открывшуюся дыру. То снова расходятся, и тогда зрение прибора закрыто дисками. То видно в открывшееся поле зрения звёздочку, то не видно вообще ничего. Вместо сплошной линии движения звёздочки на снимке получается пунктир. Каждый край штрихов пунктира точка - теперь их много, выбирай любую.
 
Однако выбрать надо на разных снимках с трёх площадок одну и ту же точку, изображающую звёздочку в одно и то же мгновение. Остается узнать это мгновение. Для этого фототеодолит и запитывается точным временем, мировой шкалой, единой для всего мира. Станция ПП СЕВ заливает точное миллисекундное мировое время в фототеодолит по кабелю в виде электрических сигналов. И в поле снимка, сбоку от основного кадра, есть изображение текущего мирового времени с указанием десятых, сотых и тысячных долей секунды - миллисекунд. Мгновение времени, запечатлённое сбоку кадра, привязано к определённой точке пунктирного следа звёздочки на поле снимка.
 
Теперь всё стало понятно. Выбрав одну и ту же мировую миллисекунду, одновременную для всех фототеодолитов на разных площадках, можно на трёх разных снимках определить точку-звёздочку для этого мгновения. И по ней отсчитать азимуты и углы места, под которыми звёздочка была видна в снимках с каждой площадки в этот момент.
 
Раз в секунду, или два раза в секунду, или четыре, смотря какой выбрана скорость перемотки, плёнка перематывается для нового кадра. Звук перемотки похож на резко заводимую детскую юлу, на громкое жужжание игрушечного гоночного автомобиля - «Вжжик!» Но что, если как раз во время перемотки со звёздочкой что-то произойдет? А плёнка в это время как раз перематывалась - как запечатлеть событие? Для этого работает пара фототеодолитов, а не один. Съёмка одним фототеодолитом точно совмещается с перемоткой пленки в другом. И наоборот. Для этого два фототеодолита объединяются в одну станцию, с большим центральным блоком этой станции, размером с большой стол, насыщенный всякими тумблерами, разъёмами, огоньками лампочек. Центральный блок станции размещён в аппаратной на втором этаже - это нижняя часть станции. А наверх, на крышу, станция, словно грибница, прорастает многочисленными кабелями в два своих плодовых тела, два гриба - фототеодолиты.
 
Называется всё это фоторегистрирующая станция, или, сокращенно, ФРС. То, во что мы с вами только что заглянули, гордо именуется «ФРС-2» с чисто лесным, камчатским названием «Дятел».
 
Остаётся добавить недостающие детали. Плёнка обладает огромной чувствительностью, тысячу пятьсот - тысячу семьсот единиц. Это значит, что если в «чёрной-чёрной комнате…» «чёрной-чёрной ночью…» на секунду показать этой плёнке циферблат наручных часов с фосфоресцирующими стрелками из самого дальнего угла комнаты, просто приподняв рукав над часами и сразу опустив его обратно, плёнка безнадёжно засветится. Снимки Шивелуча в самую тёмную ночь с крыши здания выглядят как совершенно дневные фотографии. Чёткий белый снег, тонко прочерченные ветки леса, белая громада Шивелуча, слоистые облака на небосклоне. Хотя это ночное фото. Поэтому при съёмке в светлое время применяют мощные затемняющие светофильтры. Такая чувствительность нужна для возможности запечатлеть даже очень слабые звёздочки. Но приходится непросто в сумеречных режимах, утром и вечером. Освещённость меняется быстро, и требуется опыт, чтобы поставить светофильтр нужной плотности, не промахнуться. А если задержка пуска на полчаса? Светофильтр поставлен расчётный, а  свет уже сильно изменился.
 
Точный угол установки фототеодолита легче и обеспечить, и измерить в определённых, жестко фиксированных положениях. Десять градусов, двадцать градусов, шестьдесят градусов. Поэтому заранее, еще до появления в небе звёздочки, фототеодолиты выставляются на определённый фиксированный угол, с полем зрения в заданном направлении. Одна станция может смотреть обоими глазами фототеодолитов в одну часть неба, другая - в соседнюю. В итоге две станции могут охватывать большую часть широкой панорамы обзора. Те, кто руководят звёздочками, заранее долго и тщательно, с использованием большого количества молотого кофе и многих кофейных чашек, гадают на кофейной гуще - какими и как увидятся звёздочки для площадки в болотах, а какими - для площадки на горных отрогах. Шучу. Наблюдаемое положение звёздочек вычисляется на компьютерах баллистического обеспечения. Они заранее подсказывают, в каком направлении выставить приборы, чтобы увидеть более важные, интересные, или необходимые моменты в звёздных бегах.
 
После финального аккорда и занавеса большая и тяжёлая кассета с фотоплёнкой отстыковывается от фототеодолита. Она спускается на первый этаж в фотолабораторию, на обработку плёнки: извлечение, проявление, соответствующий учёт (вся отснятая плёнка совершенно секретная), подготовку к отправке на «двадцатку». В итоге снимки тщательно изучают и измеряют, и устанавливают точные координаты положений звёздочки в пространстве в многочисленные моменты времени. С высокой точностью - ошибка всего шесть метров на удалении звёздочки в пятьдесят километров. Зная длину пути между двумя положениями в пространстве, и время на этот путь, можно определить скорость звездочки. А зная разницу скорости на двух соседних отрезках пути, можно определить и ускорение звёздочки, при торможении или разгоне. Таким образом, фоторегистрация позволяет делать две основных вещи: первая - определять издалека параметры движения звёздочки, то есть координаты в пространстве, скорость и ускорение в любой момент движения. И вторая - регистрировать события, если со звёздочкой что-то происходит. Например, отделилась искорка: сразу ясно, в какой точке пространства это было, на какой высоте, при какой скорости и перегрузке, то есть с наступлением каких условий. Или звёздочка вдруг ярко сверкнула на всё небо и перестала существовать. Мало ли, что бывает со звёздочками. Это загадочный, разнообразный и чудной народец.
 
 Квадрат не Малевича
 
 Итак, любезный мой читатель,
 Сколь ни городишь огород -
 Озвучить внятно суть занятий
 Приходит в повести черед.
 Так ступим же без колебаний
 В страну ракетных испытаний.
 
На расстоянии километров пятидесяти от ИП-14 к северо-востоку, посреди протяжённой низменности, дальше выходящей к океану, о которой уже не раз упоминалось, лежит особая область суши - район падения боеголовок межконтинентальных баллистических ракет.
 
Он представляет собой ничем не отличающуюся от остального ландшафта местность. Болотистые понижения, обычные, без топей и трясин. Местами тундра, лужайки, поросшие высокой в июле травой. Кое-где небольшие повышения с кустарничками, местами лесок из того же самого березняка, рябин, ольхи. Зимой всё это покрыто двухметровым (к концу весны четырёхметровым) слоем снега и бесчисленными заячьими тропками, а летом звенят комары и бесшумно налипает мошка, зреет сизыми полянами голубика. Район имеет вид квадрата со сторонами шестьдесят километров каждая. Так что когда пишут в сообщениях - «головная часть ракеты достигла заданного квадрата» - про квадрат не журналистская изжёванная метафора, а буквально. В отличие от головной части, которая разделилась на много частей ещё за атмосферой, сразу после разгона.
 
Снаружи квадрата большим треугольником расположены измерительные пункты. Почему треугольником? Это мы уже знаем - чтобы можно было по съёмке процесса падения с разных, далеко разнесённых точек, измерить параметры полёта боеголовок. Точка в пространстве однозначно определяется тремя координатами. Потому что такую размерность - три измерения - имеет само наше пространство. Длина, ширина, высота. Или азимут, угол места, и удаление (расстояние по прямой до объекта.) - другой набор координат, но их тоже три. Или широта, долгота, и высота. Эти наборы являются тремя пространственными координатами. Численные значения координат - два, восемь, сто четырнадцать или триста восемьдесят три - определяются по результатам измерений. Измерений чего? - а что доступно для измерений данным методом. Чтобы по результатам измерений можно было определить положение точки в пространстве. Для определения трёх координат надо иметь не менее трёх разных наборов измерений, с трёх разных наблюдательных площадок, разнесённых на плоскости земной поверхности. Можно построить площадок и больше - вдруг наблюдения с одной площадки не получатся, или окажутся непригодными? Плохие метеоусловия, отказ аппаратуры, или энергоснабжения, или пожар, лесной или на объекте. Или измеренные данные по пути будут утеряны для обработки. Утеряны тысячей способов, от катастрофы вертолёта и диверсии врага до ошибки обработки в центре. Мало ли что может произойти в этом богатом на происшествия мире.
 
Поэтому вокруг квадрата падения со сторонами шестьдесят километров были расположены три наблюдательных площадки поближе, образуя внутренний треугольник, охватывающий квадрат падения, и три площадки наблюдений подальше, образуя внешний треугольник. В дальнейшем одни площадки закрывались, другие строились и открывались, по мере улучшения мест расположения и возникновения новых задач. Это обновление продолжается и сегодня. Поскольку площадки предназначаются для проведения измерений и фиксирования того, что они могут измерять и фиксировать, площадки называются измерительные пункты, или сокращенно ИП. Их несколько видов. Просто ИП, измерительный пункт, или ОИП - отдельный измерительный пункт, или ДИП - дополнительный измерительный пункт; но эти подробности для нас несущественны. Чтобы все измерительные пункты как-то отличать, каждому присвоили номер. Лызык, например, это ОИП-13. Ука на берегу океана - это ИП-11, ДИП и ДИП1. А пункт Петрова назывался ИП-14. Все измерительные пункты без исключения - это военные объекты, небольшие городки или посёлочки, имеющие, как каждый отдельный живой организм, полный набор жизненно необходимых систем и элементов. Жилые здания, казарму для солдат, водопровод и электроснабжение, столовую с пекарней и складом продовольствия, медпункт, автомашины. И технические объекты, проводящие те самые измерения, ради которых и существует пункт. Ну и плац, конечно, для маршировки солдат - без него никак.
 
Затронув тему названий, самое время перейти на принятый у испытателей язык. Этот метаязык своеобразен и порождается от слияния двух больших течений - технологии и секретности. Ни в разговорах, ни в документах вы никогда не встретите слов «межконтинентальная баллистическая ракета», или даже просто «ракета». А что? Ну, нечто, сделанное человеком. От самых ранних каменных орудий, плоских галек из Олдувайского ущелья, с одним лишь острым сколом, изготовлявшихся два миллиона лет назад, до Большого адронного коллайдера под Женевой - всё это сделано человеком. Посему - изделие. Только «изделие», и никак иначе, называется ракета во всей ракетной области. Боеголовки баллистической ракеты пишутся и озвучиваются не иначе как «боевые блоки». Сам квадрат падения именуется «боевое поле». А наблюдения и измерения процессов полёта, в которых принимает участие измерительный пункт, называют боевой работой. Достижение любыми частями ракеты района падения считается приходом в район падения. Различные непонятные устройства широчайшего разнообразия именуются спецтехникой, спецгрузами, и т.п. Углубляться в метаязык мы не будем. Ибо далее начинается насыщающий его разнообразный местный сленг, разделяющийся на элементы чисто испытательные, вроде «голова» вместо головной части, «промыслы» вместо представителей промышленности. И общеармейские, вроде «борт» вместо самолёта или вертолёта, «на гусянках» вместо «на гусеничном транспорте», и так далее. Так или иначе, этот метаязык несложен, понятен, и говорящие и пишущие на его вариациях обычно просто не замечают этого, бойко и машинально используя его для простоты, удобства и скорости.
 
Все измерительные пункты подчиняются и управляются из «двадцатки» - командного центра полигона в Ключах. Он взаимодействует с людьми и организациями, планирующими очередной пуск, производящими его, и им отправляет результаты общей с ними работы. Не все измерительные пункты непременно участвуют в каждой боевой работе. Бывает, что одни пункты работают по данному пуску, а другие в этом пуске не задействованы. А бывает и промежуточное состояние, когда часть измерительных станций пункта работает, а другая нет. Например, в случае внезапно опустившегося плотного тумана или сильного снежного заряда оптические средства, знакомые нам фоторегистрирующие станции ФРС-2, могут получить команду «отбой», в то время как боеголовки широким размашистым жестом ракеты уже разбросаны по своим тропинкам и весело стремятся к Камчатке. И одновременно с отбоем оптических средств на этом пункте могут работать станции получения телеметрического сигнала.
 
Вернёмся вместе с подлетающими боеголовками к квадрату падения. Сторона квадрата в шестьдесят километров - это много или мало? Первоначально, когда создавалась первая в мире межконтинентальная ракета Р-7, её головная часть была моноблочной - не разделялась ни на какие составляющие и элементы. Не было ступени разведения, не было разнообразных средств преодоления противоракетной обороны противника, потому что и самой этой противоракетной обороны не было, в свою очередь из-за отсутствия того, против чего следовало обороняться. Не было ещё ничего. В головной части первой межконтинентальной ракеты размещался термоядерный заряд, тоже первый. За четыре года, прошедших со взрыва первого водородного устройства (не оружия пока, а большой экспериментальной взрывной установки) до первого пуска ракеты, это взрывное устройство существенно доработали, до возможности впихнуть его в головную часть ракеты, сделав оружием. В те времена именно головная часть, сокращенно ГЧ, прибывала в район падения, и это было верно буквально. Потом на долгие годы сохранилось с этой ракетно-первобытной эпохи выражение «прибытие ГЧ на полигон», «работали по ГЧ», хотя на самом деле то, что прилетало, и с чем работали, уже давно не являлось головной частью как таковой. Но - «Привычка свыше нам дана, замена счастию она», как писал Александр Сергеевич.
 
Отклонение тогдашних точек падения от назначенной точки цели измерялось километрами. Даже при больших, в несколько километров, промахах первых на Земле испытательных наведений головной части всё это вполне умещалось в такой большой, сорокакилометровый квадрат. Наведением называется совмещение линии движения с точкой цели, как мы помним. С развитием ракет точность наведения потихоньку росла, и территория квадрата оставалась тем более достаточной. Но вот появились первые разделяющиеся головные части. Первоначально их боеголовки не наводились индивидуально, были немногочисленны, обычно штуки три, и падали общей кучкой просто по квадрату. Это была эра прицеливания по большим городам - главным целям тогдашнего времени, наследующая массированные бомбардировки Дрездена и Токио, в каждой из которых погибало больше людей, чем в атомных ударах по Японии. Размеры таких больших городов, по крайней мере их населённой зоны с целевой плотностью жильцов и объектов для разрушения, по которым имело смысл бросать боеголовки, составляли с десяток километров в поперечнике. По такому пятну в десяток километров и запускались три отделяющихся боеголовки, случайно распределявшиеся по этой площади. Пятно удара размером в десяток - полтора десятка километров вполне помещалось в испытательный камчатский шестидесятикилометровый квадрат. Который, возможно, и чертился с запасом, с дальновидным предвидением появления новых методов нанесения удара.
 
Но никто из чертивших проект квадрата не мог предсказать тогда, каковы будут возможности и характеристики новых поколений ракет с другими принципами наведения. Можно ли ударить одной ракетой по разным городам? Не по Токио и Иокогаме, давно слившихся краями и имеющих общую сетку метро, а по городам, отстоящим друг от друга на расстоянии тридцать, пятьдесят километров?
 
А сто километров между целями? Насколько протяжённую площадь можно охватить ударом одной ракеты? Насколько широко растопырится пятерня, наносящая удар? Сколь далеко можно развести боеголовки друг от друга? Можно ли одной ракетой охватить сразу север, юг, запад и восток одного штата? Штаты, конечно, разные по размеру, есть и крошечные. Просто раскидать боеголовки можно очень широко. Но нужно выполнять при этом условие прицельности удара каждой боеголовки. Именно в этом заключается эффективность оружия, как целенаправленного средства поражения. Меч, которым нельзя нанести удар в нужное место, неуправляемый меч - это уже не оружие.
 
Дальность и параметры максимального разведения боеголовок при сохранении или приемлемом, допустимом снижении точности (годной с точки зрения выполнения боевой задачи) - секретная тайна. Это, помимо собственно ядерной части, второй пик секретов ракетного оружия. А с точки зрения последовательности событий - первый, ибо происходит раньше подрыва заряда. Параметры максимального разведения важнейшая составляющая боевых возможностей ракеты, её эффективности и весомости как средства поражения, как оружия. Вот почему обычный гражданин крайне редко видит ту картину летящих звёздочек, с которой началась эта часть рассказа. В самом деле, мы видим тысячи фотографий самых разных пусков разных баллистических ракет, в журналах и газетах, отечественных и иностранных. По телевидению в новостях любят время от времени демонстрировать красивый, со столбами огня и дыма, запуск баллистических ракет. Самых разных, из шахт, с мобильных колесных машин, с подлодок.
 
Однако ни в телепередаче, ни в фильме, не показывают съемку входа боеголовок в атмосферу.  Ни наших, ни ненаших. Не замечали? Почти никогда. За очень редкими исключениями. Разве что сейчас, при всех возможностях нашей эпохи, можно отыскать в сети пару коротких несанкционированных роликов. Тайна!
 
И всё же можно предположить, что сегодня максимальное разведение баллистических боеголовок с индивидуальным прицеливанием лежит в пределах от ста километров до ста пятидесяти, в отдельных случаях и больше. Для таких больших расстояний между точками целей квадрат со сторонами шестьдесят километров маловат. Однако это не страшно и не критично. Современные методы испытаний позволяют многое. Ядерные взрывы, к примеру, ни наша страна, ни Америка сейчас не производят. Но это не означает, что не производятся испытания зарядов. Проводятся подкритические взрывы, когда испытывается весь начальный комплекс процессов и явлений взрыва, но без выхода на полноценное выделение энергии, написанное на этикетке атомного заряда. Если начало, сложное, насыщенное начало, прошло как надо - то и остальное гарантированно пройдёт по своему пути. Так и с ракетами. Можно развести боеголовки на треть или половину максимального расстояния, сократив элементы процесса разведения, всё измерив и вычислив прогноз полного разведения. И это, в общем, решает задачу.
 
Тем более что остается ещё один важный момент - максимальная дальность.
 
Как мы помним, максимальные дальности межконтинентальных ракет лежат обычно за пределами десяти тысяч километров. Исключения составляют либо случаи очень большого нагружения головной части тяжёлыми боеголовками, сокращающими дальность полета. Либо некоторые (но не все) ракеты подводных лодок, габариты которых ограничены размерами самих лодок, и не позволяют вместить достаточно топлива для полета за десяток тысяч километров. Между тем расстояние до нашего квадрата от основных стартовых полигонов - космодромов Байконур, Плесецк и Капустин Яр, стартовых районов в Баренцевом и Белом морях, позиционных районах под Татищево и Домбаровкой - составляет пять-шесть тысяч километров с небольшим. Не более семи тысяч.
 
Здесь стоит сделать небольшую оговорку про расстояние.
 
Мы живем на покатой, выпуклой поверхности Земли. Помните классическое у Маяковского?
 
                                                                                                  Можно
                                                                                                            убедиться,
                                                                                                                           что земля поката -
                                                                                                  Сядь
                                                                                                         на собственные ягодицы
                                                                                                                                              и катись!
 
Когда мы говорим о расстоянии между точкой пуска и точкой падения - что имеем в виду? Самое короткое расстояние между двумя точками поверхности Земли? Самым коротким расстояние будет, если проколоть напрямую по этим точкам Земной шар, как глобус спицей. Но ведь боеголовка проходит между этими точками другим путём, над поверхностью планеты. Может, имеется в виду длина траектории в пространстве, которую методично, секунда за секундой, прочерчивает боеголовка в ходе полёта? Но она уходит далеко в космос по высоченному эллипсу, который тоже может быть разным. Может пролегать и выше, и ниже в космической безбрежности. Получится длина полётной траектории, но никак не дальность между точками пуска и падения. Тогда третий вариант: кратчайшее расстояние между точками Земли, проведенное по этой самой поверхности Земли. Прочерченное на глобусе.
 
Читатель, любезный моему сердцу! И, раз ты столько уже одолел - мужественный читатель! Позволь привести точное понятие этой дальности. Ведь мы говорим о точности ракет. Непроизвольно хочется и точно понимать, что мы произносим или имеем в виду. Для любого тела, будь то земной шар или яблоко, арбуз или вытянутая туркменская дыня, сложной формы ваза для цветов или большой спиральный бур для сверления водонапорной скважины на дачном участке - можно провести на кривой поверхности этого тела линию наименьшей длины между двумя точками. Кратчайшую кривую, проходящую по поверхности. Какая бы она ни оказалась, она проведена по поверхности от точки до точки и имеет минимальную длину. Называется она ор-то-дро-ми-я. Ортодромия. Звучит раскатисто, как ракетный старт, но ничего, можно привыкнуть. От греческого «дромос» - «коридор», «проход». Отсюда же и аэродром, и ипподром, и космодром с танкодромом. У археологов дромос - входной коридор в погребальную камеру грунтовых погребений. Ортодромия.
 
Для Земли эта линия проводится по поверхности, мысленно очищенной от выступов рельефа По океанам как есть, а вот Гималаи своими реальными подъемами и спусками длину ортодромии не увеличивают. Их, чуть изогнуто, протыкаем насквозь вдоль основания, как если бы на месте гор был океан. Между близкими точками экватора ортодромия будет куском самого экватора. Между противоположными точками экватора ортодромия пройдёт через полюс, потому что радиус Земли на полюсе короче на 21 км. Между полюсами ортодромия станет половиной меридиана, хоть той, хоть этой, любой на выбор. Между точками на одном меридиане, одна южнее другой - куском меридиана между ними. Дальность вдоль этой ортодромии, или по этой ортодромии, называется ортодромная дальность. Дальность, прочерченная по поверхности Земли. Именно она и является той дальностью, которая подразумевается и исчисляется для баллистической ракеты, используется в международных договорах, и указывается в оперативной информации при пуске хоть баллистической, хоть космической ракеты. Секунда полёта шестьдесят вторая, высота такая-то, удаление (напрямую до ракеты через пространство, как бежит луч радара) столько-то километров, ортодромная дальность столько-то километров.
 
Вернёмся к оставшемуся моменту - максимальная дальность ракеты. Для неё квадрат на Камчатке слишком близок к районам пусков. Но зачем, собственно, так далеко запускать, на эту максимальную дальность? Тут важны два момента. Во-первых, проверить работу всей ракеты до полного опустошения топлива, самую долгую - хватит ли стойкости всех агрегатов ракеты, чтобы выполнить максимальный полёт? Не прогорит ли двигатель в последние секунды наибольшей длительности своей работы? Во-вторых, чем дальше бросаем, тем дольше полет, дольше дрейф боеголовок в стороны от целевых тропинок. Больше накапливается смещений за полет, уменьшающих точность попадания. Поэтому точность наведения боеголовок ракеты всегда указывается для максимальной дальности. И иногда необходимо посмотреть, какой точность получится в реальности на предельном расстоянии полёта.
 
Поэтому испытания межконтинентальных ракет на максимальную дальность всё же иногда проводятся. Для Байконура или Плесецка это немного больший квадрат, лежащий далеко в Тихом океане. И при таких пусках Камчатку с сорокакилометровым квадратом боеголовки проходят далеко в космосе. Они проходят оконечность Алеутской островной дуги и падают в сочную лазурь тёплых полинезийских вод, к северу от Гавайев, в окружении наших измерительных кораблей. И на радость другим интересующимся, чьи корабли и самолёты со спецтехникой так же тщательно, в тесном соседстве с нашими кораблями, проводят измерения этой боевой работы.
 
Камчатский квадрат напичкан множеством измерительных устройств, вроде звуковых и сейсмических датчиков, радиопередатчиков, изотопных источников питания к ним, похожих на ребристые алюминиевые чемоданы, и многими другими устройствами. Он засыпан бесчисленными, в основном невидимыми уже фрагментами боеголовок и ступеней разведения, многие из которых давно затянуты грунтом, травой и листвой. Поверхность квадрата облагорожена тысячами больших многометровых воронок от падения и взрыва боеголовок. Многие из которых тоже уже затянулись и малозаметны, некоторые залиты водой и похожи на маленькие озерца. Но есть и большие долгоживущие ямы. Общее число упавших в квадрат боеголовок движется к шести тысячам. В нем всё так же выбираются сотни точек прицеливания, точно привязанных топографически, и их координаты вводятся в полётные задания запускаемых сюда ракет. И все так же удивлённо жужжат над равниной комары, когда их вдруг сдувает не привычным ветерком, а мощной баллистической волной, ложащейся на местность позади боеголовки.
 
 Небесные танцы
 
Нет на Земле более величественного полотна, чем небо. Нет другого по-настоящему бездонного, безбрежного и бесконечного океана. Лишь небо, лежащее над земными пределами, превосходит всё, что есть на Земле. Там, в волшебном верхнем мире, чудеса следуют за чудесами, и легко понять монголов, поклонявшихся великому Тэнгри, синему небу. Там огромные огнедышащие драконы с ужасающим рёвом, сотрясая окрестности, вздымаются в вечную черноту. Там юркие коньки-горбунки о четырёх ногах с копытами сопел мчатся рядом со звёздами со сказочной быстротой, ничем не сдерживаемые, словно мысль, и несут своих седоков. Оттуда, из просторов небесной бездны, врываются в земной мир маленькие карлики в длинных острых колпаках, обладающие невиданной, невообразимой мощью, описать которую не в силах ни один сказочник. И исчезают в мгновение ока целые царства по их мановению. Удивительный бег этих карликов через небо всегда необычен, он притягивает взгляд, завораживает, и каждый раз рисует всё новые картины красочных зрелищ, разворачивающихся в небесных ландшафтах, иногда в бездонной прозрачности, иногда в тонких покрывалах бледных облачных слоёв.
 
Первый раз солдат Петров увидел это летним днём, при солнечном свете и безоблачном голубом небе. Как новичку, небо не показало ему сразу всей обычной полноты феерии, а лишь дало познакомиться и потренировать глаз. Была вторая половина дня. Петров стоял на крыше технического здания и смотрел в голубой купол небосвода. Никаких предварительных явлений не происходило. Внезапно в воздухе плавно показалась, словно на глазах сгустилась из него яркая точка. Она тут же засветилась сверкающим огнем желто-белого цвета и быстро, наклонно покатилась по небу, точь в точь словно катящаяся вниз включённая электрическая лампочка. Больше ни с чем сравнить картину было нельзя. Зато быстро покатившаяся электрическая лампочка представилась Петрову так явственно, словно это она и была. Сильнее всего поражала какая-то неестественная быстрота этого качения. Словно и впрямь горящая лампочка сравнительно недалеко скатилась по невидимой наклонной доске. Потому что в небе так не летают. В нём плывут, ползут, проносятся, но не скатываются столь легко. Прокатившись за десять секунд в нижнюю часть горизонта, лампочка плавно погасла. Остался тонкий нитеобразный белый след, не похожий на раздувающийся плотными барашками инверсионный след самолёта. Этот нитевидный след искривился в нескольких местах, и вскоре исчез, размытый воздухом. Прокатилась лампочка - и всё. Не было тусклых звёздочек, медленных движений, постепенных разгораний - всё осталось в тот раз скрытым за занавесом дневной атмосферы и солнечного освещения.
 
Но и это оказалось не самым минимальным зрелищем. В такой же солнечный день с синевой чистого неба проводилась работа с патриархом. Древним, еще королёвским изделием, с моноблочной головной частью, то есть головная часть и была одной боеголовкой. Необычность полёта патриарха сопровождалась и необычным антуражем. Единственный раз за службу солдата Петрова пришло предупреждение о возможном падении этой головной части непосредственно по Петрову, в район измерительного пункта. Видно, опасались уже немощи патриарха и его дряхлых органов, побаивались, что от старости шаги его могут быть нетвёрдыми и не верными. Поэтому операторов фоторегистрирующих станций, тех самых бойцов на крыше, что стояли у фототеодолитов, проинструктировали о возможности подачи команды «Ложись!». По команде «Ложись» оператор должен был немедленно бросить всякую работу и скорчиться за корпусом фототеодолита, прикрывшись им и закрыв голову двумя руками. Вставать из этого положения операторы могли только после команды «Отбой!». В назначенное время все всматривались в небо. Телеметрия с этой моноблочной части не поступала - видно, незачем уже было ставить туда аппаратуру. Ожидание, как всегда, тянулось напряжённо. Тем более что внутренне все готовились к возможным ужасам вроде дождя несущихся небесных обломков, обдающих с ног до головы, и от которого придётся прикрывать голову руками. Такой романтики испытывать ещё не приходилось.
 
Однако в действительности все прошло в полном минимализме. Глубоко в небе, совсем не там где обычно, слева с северо-запада, а ближе к Шивелучу, в непривычно далекой высоте прочертился маленький белый штришок. Он был почти вертикальным, очень далеким и прорисовался всего за пару-тройку секунд - штрих и есть штрих. Середина его была еле заметно толще нитевидных концов. Повисев в небе, он постепенно и довольно быстро растворился в синеве.
 
Зато днём было отлично видны толстые белые следы от входа в атмосферу сгорающих и разрушающихся ступеней разведения. Не будем повторять визуальных картин разрушения ступеней. Иногда и дневные полёты боеголовок бывали достаточно своеобразны. Интересно выглядели они в условиях плотных слоистых облаков, лежавших в среднем ярусе, с нижней кромкой на высоте тысяч трёх метров, плотной и ровной. Нижняя кромка представлялась совершенно ровной поверхностью серой ваты или густого крахмального клейстера. Было пасмурно, тихо и серо, солнце сквозь эти облака не пробивалось, видимо, закрываемое мощными верхними эшелонами облаков. Поскольку нижний ярус, первые пару километров высоты, был относительно чист и прозрачен, фоторегистрирующие станции работали. Картина выглядела интересно. В полной тишине, как и всегда, из серой пелены нижней кромки внезапно и мгновенно выпадали в разных местах панорамы маленькие, ярко сверкающие жёлтые огни, по совершенно прямым коротким отрезкам одинакового наклона. Быстро пробегая к земле оставшийся отрезок, эти огненные цыплята тормозились и почти гасли у горизонта. Стремительность и внезапность, с которой они выпадали из облаков и появлялись над серой пасмурной местностью, делала их похожими на внезапно выдвигавшиеся оттуда солнечные лучи.
 
Ещё красивее случаются вечерние или ночные танцы с тонкими полупрозрачными покрывалами. Для этого нужна спокойная атмосфера и тонкая высокослоистая облачность, по латыни называющаяся «альтостратус». Ты много раз видел эти облака, любезный читатель. Высоко в небе висят белые полупрозрачные пелены, сквозь которые видно солнце, но слегка размыто, или с радужными явлениями вокруг светила. Небо от этого становится белёсым, подёрнутым или слегка затянутым. Тонкие слои мельчайших ледяных кристалликов, неподвижно висящие на своих больших высотах верхнего яруса, на семи-восьми километрах над землёй. Отсутствие ветров и течений не нарушает эти слои, не перемешивает их, недвижимых и не тревожимых. Иногда так конденсируются несколько слоёв, одни под другими.
 
За счет вечернего сумеречного потемнения сияние боеголовки видно лучше, как и сцены освещения ею этих тонких облачных пелерин. За счет малой толщины слоя он просвечивается боеголовкой заранее, ещё на приближении сверху. Тусклая за облаками, боеголовка всё же проглядывает маленькой точкой, но безо всякого сверкания. Подлетая к облачному слою, она заливает место своего приближения светом. На облачной пелене становится видно большое светлое пятно, которое стремительно сжимается с возрастанием яркости в точку, словно весь свет стремительно стягивается в центр. В следующее мгновение из этого центра вылетает боеголовка - уже сверкающая. Смотришь - в другом месте облаков уже снова стягивается светлое пятно, и там, и вон там. За секунду стягиваются пятна в центры света, выбрасывающие из себя вниз яркие огни боеголовок. Отлетая вниз, боеголовки освещает облачный слой в обратном порядке - световое пятно быстро расширяется, тускнеет и пропадает.
 
Прохождение слоя облаков боеголовками обычно несинхронно, потому что летят они каждая своим путём, растянувшись караваном, и на облаках бывает видно одновременно несколько пятен в разных стадиях яркости. Одно только светлеет, другое стремительно стянулось и вот-вот разродится огоньком, а там из облака уже проваливается вниз стремительная ярчайшая искра, подсвечивая слой снизу.
 
Но бывало, что боеголовки входили группами, как бы пачками, по нескольку штук сразу, этакими двумя пятизвездьями. Не тесными, довольно широко разведёнными в пространстве. Тогда облачный слой становится на мгновение громадной небесной люстрой с пятью плафонами. А если в небе висят два очень тонких слоя, то всё грандиозное великолепие усложняется повторным зрелищем с наложением одних картин на другие.
 
Днём белые ниточки-следы за падающими огнями возникают не всегда. Часто небо остается совершенно чистым, и маленькие сияния совершают свой бег по нему абсолютно бесследно. Но иногда следы оставаются - на тех высотах и в тех слоях, которые насыщенны влагой и находятся в состоянии неравновесности, термодинамической неустойчивости. Прошуршав по ним, боеголовка вызывает разрядку этой неравновесности. Конденсацию частиц тумана вдоль своего следа, словно протон или нейтрон в гигантской небесной камере Вильсона. След искривляется и рассеивается, являя собой наглядное проявление ветра.
 
Баллистический ветер
 
Ветры на Земле живут где хотят, сколько хотят, и какие хотят. Знойные сирокко, хамсины и фены, неистовые раскалённые самумы, ледяные бора, сиверко и баргузины, ласкающие бризы, нагоняющие воду моряны, долгие стабильные пассаты и муссоны, и несть им числа в разных странах, краях и пределах. В баллистике, как ни странно, тоже есть свой ветер, который так и называется - баллистическим ветер. Это необычный ветер. Он дует сразу в нескольких направлениях одновременно, иногда противоположных. Вот так диво! Впрочем, в баллистических делах много необычного. Проходя последовательно слои воздуха на разных высотах, боеголовка испытывает обдув горизонтальными течениями в этих слоях - недолго, но и испытывает. Это влечение ветром сдвигает боеголовку по ветру.
 
Намного ли? Зависит от трёх китов: долго ли действует ветер, сильно ли дует, и насколько ему поддается боеголовка. Первый кит, время прохождения ветрового слоя, зависит от толщины ветрового слоя, скорости боеголовки и направления прохождения слоя ветра Быстро пробить слой поперёк, или долго и полого снижаться в нём наискось Второй кит интенсивность ветра: «сплав» плотности воздуха и скорости ветра определяет скоростной напор ветра на боеголовку. Поддаётся же боеголовка ветровому напору больше или меньше, складывается из обтекаемости боеголовки для этого ветра и её «парусности» или компактности: насколько она ловит ветер своим корпусом.
 
В своём снижении боеголовка последовательно станцует ветровой вальс с каждым слоем, через который проходит. При входе в стратосферу, на высоте полусотни километров, может встретиться зимнее западное стратосферное струйное течение, со скоростью триста пятьдесят километров в час Ниже, в средней стратосфере, течения обычно медленны и ленивы. Разреженные, они лишь слегка повлекут боеголовку в сторону. На нижней границе стратосферного царства ситуация меняется. Снизу на границу напирает нагретая Землёй неистовая тропосфера - буйная, турбулентная, меняющаяся, вся в разнообразной погоде. Внизу границы этих столь разных царств возникают сильные, мощные и быстрые струйные течения, в которые выливается выдавливаемая наверх энергия тропосферы. Это жестокие, злые и неистовые ураганные ветры огромной силы. Их скорость начинается со ста километров в час, почти тридцати метров в секунду. При таком ветре на Лызыке заканчивается работоспособность антенных ромашек «Жемчуга». Часто скорости струйных течений на границе тропосферы в разы больше, порядка ста метров в секунду. Только тот, кто прыгал из Ил-76 с парашютом, и после короткой пробежки по хвостовой рампе выходил из зоны хвостового аэродинамического затенения в открытый поток, знает, каков удар этого потока, срывающий сапоги, часы, обнимающий и обминающий. Но бывают струйные течения гораздо сильнее. Над Японией их скорости достигают двухсот метров в секунду.
 
Струйное течение набрасывается на боеголовку с огромной силой и неистово толкает её вбок все время, пока она в нем находится. За это время течение не просто сносит боеголовку в сторону, но и разгоняет, придаёт ей боковую скорость. С которой она дрейфует некоторое время и после покидания течения.
 
Отнесённая и разогнанная вбок от своего первоначального пути, боеголовка выпадает из лап струйного течения только для того, чтобы в неё вцепился ветер верхней тропосферы, поджидающий ниже. Бедняжка попадает в царство тропосферных ветров, словно в обширную котловину, наполненную стаями рыщущих волков. Ветра тропосферы дуют под совершенно разными углами, независимо от струйных течений, о которых и не подозревают. За счёт возросшей плотности воздуха они с большой силой сдувают боеголовку в своих направлениях. На средних высотах на неё устремляются другие ветры, затягивающие боеголовку к иным сторонам горизонта. А чем ниже, тем медленнее скорость боеголовки, дольше времени она проводит в этих ветрах, да и ветры становятся всё плотнее, не умаляя своей силы надавливания. Небо властно охотится на боеголовку всеми тиграми своих просторов. Потоки футболят её корпус, словно футболист мяч, играют с ней, как кошка с мышью, мотая из стороны в сторону. Небо всегда забавляется с теми, кто решился пройти его непростыми тропами.
 
После всех этих толканий, унесённая ветром, запутанная, сбитая с пути боеголовка падает совсем не туда, куда она упала бы сквозь неподвижный на всех высотах воздух. Лёжа на земле в стороне от точки падения сквозь неподвижную атмосферу, боеголовка показывает этим отклонением общий итог нападений всех ветров во всем небе, через которое она прошла. Такой итоговый ветровой снос точки падения называется сносом баллистического ветра - накопившегося ветрового воздействия на баллистический объект при полном прохождении атмосферы.
 
Ветры в небе переменны, и общая картина их возлежания на разных высотах меняется в зависимости от времени суток и времени года, географического района, и других факторов.
 
Поэтому баллистический ветер для каждой точки Земли и времени свой, со своей статистической вероятностью. При прицеливании ракеты в заданную точку Земли, введении компонентов полетного задания в её систему управления, поправка баллистического ветра также может вводиться в составе этого полётного задания - для повышения точности попадания. Поэтому раньше, до появления мощных метеоспутников со специальными радарами, пронизывающими сразу всю толщу воздуха и измеряющими ветра на всех высотах, знания баллистического ветра в точках наиболее вероятных целей были секретными и являлись объектом специальной охоты. И лишь написанный далеко в небе изогнутый иероглиф следа напоминает об этих знаниях.
 
Художники
 
Картины, рисуемые в небе огненными кистями, всегда несут в себе отпечаток личности художника. У каждого художника свой стиль и свои особенности изображения, особенности подачи материала. Поэтому, заранее зная имя того, кто сегодня будет работать красками в небе, можно уверенно предполагать увидеть определенную технику исполнения. Правда, имена художников обычно такие же странные, как и многое здесь. Мы с вами отмечали уже свой особенный метаязык, на котором эти имена звучат естественно и привычно. Пожалуй, пора чуть плотнее познакомиться с самими художниками и их манерами исполнения, ведь до этого мы всего касались обезличенно, вообще. Конкретика же личности исполнителя всегда оставляет на произведении свой след. В том числе непосредственно, в небе.
 
Картина в начале этой главы, открывавшаяся ночью с крыши возле ряда фототеодолитов, была присуща кисти художника с красивым гармоничным именем 15А18М. Сейчас можно уже перевести это имя и на русский, и на английский язык. Это была знаменитая «Сатана» в западном обозначении, SS-18 «Satan», она же РС-20В, она же ракетный комплекс Р-36М «Воевода». Лётно-конструкторские испытания его ракеты проводились как раз в те полтора года, которые солдат Петров нёс дежурство для проведения этих испытаний. Пока курсант Петров сдавал в учебке экзамены на специалиста и вникал в тонкости несения дежурства на пункте, боеголовки этой ракеты ещё не летали. И только с завершением долгой зимовки Петрова они начали регулярно подсвечивать небо, радуя красотой как штатных, так и аварийных пусков. А на следующий год после дембеля Петрова, по итогам испытаний, эта машина была поставлена на вооружение. На котором стоит и по сей день, в эту минуту. Самая большая в мире за всю историю человечества баллистическая ракета, стартовой массой более двухсот тонн. При испытаниях она несла всегда четырнадцать боевых блоков, из которых половина были настоящими боевыми, а половина ложными. Вместо боевого термоядерного заряда внутри ложных был массово-габаритный макет. Они служили для отвлечения противоракетных ресурсов противника. При этом все боеголовки проходили атмосферу совершенно одинаково, никак не различаясь своими баллистическими свойствами. Именно у этой ракеты, под привычным испытателям именем 15А18М, боеголовки входили в атмосферу вытянутым караваном, одна за другой примерно последовательно. Так и являлись из ночного неба вереницей последовательно загорающихся звёздочек. Хотя иногда случались более тесные пары боеголовок, с меньшим интервалом между ними. Локальные сгустки боеголовок.-вопрос выбора и назначения целей. Запускали её с Байконура, и за двадцать одну с небольшим - двадцать две минуты она добиралась до Камчатки. Её боеголовки входили по визуально наиболее пологой траектории, с северо-западного направления. Через тридцать-сорок секунд после прохождения последней боеголовки подходила и начинала гореть ступень разведения, иногда достаточно низко над горизонтом. Именно эту ступень разведения в какой-то момент окружало на несколько секунд облачко крошечных ослепительных белых вспышек от разрушающихся частей из магниевых сплавов. Свечение боеголовок на секунду становилось отчётливого зеленоватого цвета, видимо, из-за сгорания в тот момент какого-то тонкого поверхностного слоя, содержащего медь. Ионы меди подкрашивали сверкающую плазму в свой обычный зелёный оттенок. Покрытие мгновенно обгорало, и цвет огня снова становился бело-жёлтым.
 
Похоже, но немного по-другому входила в атмосферу своими боевыми блоками другая ракета, не менее знаменитый персонаж. Звали его 15Ж60, а иногда 15Ж61. Ракета запускалась одна и та же, только базирование в первом случае было стационарным шахтным, а во втором мобильным железнодорожным. Это железнодорожный комплекс, так же единственный в мире - Р-23 УТТХ «Молодец», называвшийся за рубежом SS-24 «Scalpel», он же для более позднего широкого употребления РС-22В. Поезд с  обычными на первый взгляд морозильными вагонами-рефрижераторами вдруг останавливался на железнодорожном пути. Дальше начиналась фантасмагория в стиле трансформеров. Из вагонов выдвигались ноги-опоры и упирались в грунт. Из вагонов поднималась специальная механическая рука и отводила электровозный контактный провод в сторону. Крыша пускового вагона открывалась. Оттуда в небо поднималась, поворачиваясь, огромная зеленая труба пускового контейнера с ракетой. Стотонная махина уходила в небо из раскрывшегося вагона. По полигону её запускали из Плесецка, который испытатели, конечно же, называли «Мирный». Когда солдат Петров заступил на дежурство, её боеголовки уже почти год весело летали по небу, а её последняя испытательная боевая работа стала прощальным салютом Петрову в день его дембельского покидания ИП-14. Через пару лет она была принята на вооружение.
 
Эта ракета летела к квадрату падения почти столько же, сколько и первая, на минуту меньше, и несла всегда ровно десять боеголовок. Они почему-то чаще входили двумя примерно одновременными группами по пять боеголовок, хотя и не строго синхронными. Сначала проходила первая пятёрка, чуть вразнобой. И это понятно - цели разные, лежат в разных местах. За первыми остальные пять, хотя один-два боевых блока могли и отставать, подлетать гуськом в конце. Возможно, несколько по-разному реализовывались процессы разведения боевыми ступенями этих ракет. Возможно, групповая пятёрка боеголовок была бы сложнее для перехвата противоракетами врага, чем спокойный поочерёдный караван «Сатаны», из-за проблемы выбора противоракетой цели из группы пяти соседних боеголовок. Ступень разведения входила примерно так же, как и предыдущая, только сверкающих магниевых искр при её разрушении не наблюдалось. Просто вытягивалась в ровную длинную нить красно-оранжевых точек-фрагментов, ползла по небу, да так и повисала, остывая и теряясь из виду.
 
Летали и другие твёрдотопливные ракеты. 8К98П, например, которая запускалась тоже с Плесецка, являлась советским подобием американского твердотопливного трехступенчатого «Минитмэна», первой советской твёрдотопливной межконтинентальной ракетой. Это её моноблочную часть солдат Петров видел первый раз во время боевой работы, запомнившуюся как катящуюся электрическую лампочку. Шли какие-то исследовательские программы министерства обороны, в ходе которых этой ракетой доставалось и зайчикам на полях падения. Прилетали ракеты мобильного грунтового базирования, стартовавшие в небо с самоходных многоколёсных стартово-пусковых установок. Первый «Тополь», которого испытатели знали под индексом 15Ж58. Комплекс «Пионер» с ракетой 15Ж57, который так и не был поставлен на дежурство, срезанный на испытательных взлётах договором о разоружении ракет средней и малой дальности.
 
Много пусков было известного семейства ракет УР-100. Жидкостные, шахтного базирования, они летали на полигон в полном составе своих вариантов. И сама УР-100, под индексом 15А15. И двухступенчатая УР-100К, под индексом 15А20. И УР-100Н УТТХ, последняя межконтинентальная ракета московского производства, под индексом 15А35, она же РС-18В, по классификации НАТО SS-19 Stiletto, или Стилет. Несла эта ракета шесть боеголовок и являлась вершиной развития всего семейства.
 
Была ещё отдельная категория многочисленных морских баллистических ракет, которые часто прилетали на полигон. Довольно уже приводить индексы многочисленных типов, их было не меньше шахтных. Морских птиц по полету спутать ни с чем было невозможно. Обычно эти ракеты несли меньше боеголовок, три, четыре, или семь. Стартовав с борта подлодки из Белого или Баренцева морей, двух излюбленных акваторий пуска, морские изделия шли сюда дольше всех - сорок с лишним, иногда и за пятьдесят минут. Заходили почти точно со стороны полюса. Северного, разумеется. И оттуда, с полярной траектории, уже снижались к району падения. В зрительном ощущении морские боеголовки падали практически вертикально - в плоскости, проходящей через ИП-14, угол наклона траектории почти не виден. При этом, возможно, они действительно входили с большими углами из-за большой дальности. Падая почти из зенита, но всё же из северной части небосвода, их жёлто-белые огни не отличались от других боеголовок. Зато отличалась ступени разведения. Во-первых, они подходили всегда гораздо позже, через минуту - полторы, что наводило на мысль о старых толкателях на ступени разведения, после которых за долгое полётное время боеголовки уплывают от толчка далеко вперёд от ступени. Во-вторых, входя в атмосферу так же вертикально, как и боеголовки, морская ступень горела ярче других ступеней и давала длинный факел огня. Она больше всего напоминала реальный факел, летящий по небу, и её полет сопровождался длинным огненным шлейфом.
 
По точкам запуска было тоже представлено всё многообразие имевшихся площадок. Большинство испытательных пусков приходилось с Байконура, Плесецка и подводных лодок в Баренцевом море. Реже запускались ракеты с различных позиционных районов боевых ракетных дивизий. Много пусков проводилось из Капустина Яра, который на метаязыке сокращенно назывался Кап.Яр. Из Кап.Яра часто стреляли войска, выезжая туда со своей ракетой на боевые пуски потренироваться. То одни с одной ракетой, то другие с другой, стоявшими на вооружении в их ракетных дивизиях.
 
Всего в камчатское небо при Петрове прилетало десятка три разных типов изделий. Так что разнообразие художников в этой художественной мастерской было достаточное, как и порождаемое ими многообразие картин. Красивые и красочные, иногда скромные и короткие, но все равно выразительные, порою они бывали и вообще невидимыми. Только баллистическая звуковая волна дойдёт до пункта громовыми раскатами из плотной пасмурной мути. Тут уж как придётся, любезный читатель. Самый безграничный океан имел право на любые свои причуды.
 
 Холст
 
Да, надо вспомнить и про холст, на котором рисовались картины. Оставим большие высоты и пройдем прогуляться по тихой, ровной и привычной местности, просто побродим, подышим воздухом, привычно взглянем на Шивелуч - не рванул ли? Словом, отдохнем немного, и осмотримся.
 
Тот, кто помнит фильм «Укрощение огня» про Сергея Павловича Королёва и становление ракетной техники, наверное, не обращал внимания на фразу в одном коротком эпизоде во время подготовки пуска первой в мире межконтинентальной ракеты. «Ну что там с пуском?» - спрашивает Королёв. «Камчатка не принимает!» - отвечают ему.
 
Что значит «не принимает»? Как это?
 
Погода дело философское. «Ждать у моря погоды» вошло в поговорку, отмечая заодно неустойчивость морской зоны. Пункт находился в полной власти океанической погоды, в её безраздельной зоне царствования. Хотя воздух здесь, на равнинах и предгорьях, океаном не пах совершенно, и морским не был. Пахло лесом, грибами; на возвышениях тянуло распаренной в солнечных лучах хвоей кедрового стланика. В болотах и на поднятиях отрогов, поросших горными тундрами, пахло влагой болот, мхом, иногда ягодными настоями. Летом ползли ароматы всевозможных цветений. Медведи, а особенно лисицы, пахли резким животным запахом. Только что вытащенный из воды кижуч благоухал явственным и сильным запахом свежего огурца, как многие представители семейства лососевых. Но морской йодистой нотки в воздухе не было. Всё же десятки километров до океанского побережья, тем более через Шивелуч, успевали отформатировать матрицу запахов воздуха в совершенно земной набор. Да и воздух мог поступать не только напрямую с океана, а и с других направлений, где он уже прошёл сотни километров над сушей.
 
Для погодных явлений, однако, эти десятки километров до океана не существовали. Циклоны, шторма, антициклоны занимают гораздо больше поверхности Земли, размеры их намного шире этой полосы суши, которую они пролетали, не заметив и не ощутив. Поэтому пункт, как и весь район полигона, всегда был во власти океанической стихии и складывающихся отношений между Эолом и Посейдоном.
 
На этот основной масштаб накладывались локальные, местные погодные явления, формировавшиеся над местным ландшафтом. Например, туман над соседним с пунктом предгорным болотистым понижением, уже знакомым нам, и по которому мы ещё не раз прогуляемся позже. Он возникал утром или вечером из здешней воды, собираемой низменностью. Когда с низменности тянул ветерок, он вполне мог натащить оттуда одеяло этого тумана. Тогда лес пропитывался сумраками и тенями, дальние берёзы расплывались в нечёткости, горизонт и удалённые объекты растворялись в серой мгле.
 
А порою туманы сгущались на местности независимо от её понижения. Это случалось чаще осенью. После первых морозцев, не маломощных низовых заморозков, а морозцев по три-четыре дня, уже существенно охлаждавших местность, вдруг приползала откуда-нибудь волею судьбы тёплая воздушная масса. Осенью она не может быть сухой - и эта влажная тёплая масса попадала на холодную подложку ландшафта. Данное классическое явление называется у метеорологов «наползание тёплой воздушной массы на более холодную подстилающую поверхность». Словно из открытого морозильника, вдруг начинала натекать на местность сплошная масса тумана.
 
Туманы, как и облака, имеют много своих названий. Этот туман назывался, пардон, адвективным туманом. Такой туман надвигался высокой однородной размытой стеной, гораздо выше деревьев, на большую высоту приползшей воздушной массы, помутневшей капельками влаги от обширного, глобально охлаждённого ложа рельефа. Он полностью затягивал собою пространства, и в нём тонуло всё, включая любые элементы окрестностей.
 
В противоположность адвективному туману иногда возникал другой, слоистый и приземистый, в рост человека или даже по пояс. Это случалось ясными летними и осенними ночами, когда земля беспрепятственно остывала всю ночь, излучая своё тепло прямо в открытое звёздное небо. Безветрие не перемешивало воздух, и он отстаивался разделяющимися слоями, с разной насыщенностью влагой и разной температурой. Под утро почвенная поверхность, изрядно отдавшая своё тепло в небо, и этим сильно охладившаяся, порождала на себе тонкий слой тумана. Прямо тут же, на месте, без всяких пришлых воздушных масс - из того, что есть, всё со своего огорода. А иногда картина возникала и сразу пополуночи, из-за вечерней близости точки росы и небольшого требуемого перепада температуры.
 
Такой туман именуется радиационным. Да-да, любезный читатель, вероятно, и тебе доводилось ходить по пояс в радиационных туманах. Или видеть их на лугах поутру. Жутковатое название «радиационный» связано лишь с обычным излучением грунтом своего тепла к звёздам в течение ночи, как печка излучает тепло. С радиоактивностью это никак не связано. Но зато как звучит! - «Мы шли в радиационном тумане…». Ох и плотные они бывают, эти радиационные туманы. Плотные и компактные - это в них, бывало, идёшь словно по пояс в молоке. Из таких туманов торчат поверху предметы в чистом воздухе. Помню, как-то рано утром перед прыжками мы вышли на лётное поле - ба! ни травы, ничего понизу не видать, всё залито плотнейшим белым слоем. Из его белой поверхности наполовину высунулись задранные кверху носы стоящих в ряд Ан-2, верхние плоскости крыльев и кили. А фюзеляжи наискось отрезаны снизу белым молоком. Радиационные туманы иногда ложатся несколькими раздельными слоями, текут приземными лентами и струями, перетекают через дороги и насыпи, заливают низины, управляясь гравитацией через притяжение их плотного холодного тела.
 
Но оставим туманы, и посмотрим прямо на Шивелуч. Что-то он сегодня не резок, висит в лёгкой размытости, как в пелене. Кратер виден хорошо, а детали отрогов и подножий не разобрать. Муть какая-то в воздухе. То ли летняя мгла, то ли зимняя морозная дымка в тихую погоду с бледным красноватым солнцем. Или, может, от пожаров откуда-то натянуло дыма, да развеяло вот так в пространстве? Туман? Нет, сеньоры, это не туман, раз видать Шивелуч. Туман имеет свои границы. Оказывается, туман до тех пор туман, пока последние различаемые в нем предметы находятся не далее километра. А тут отроги Шивелуча видно! До их низов несколько километров. Значит, не туман это. Значит - дымка.
 
Атмосферная дымка. Она позволяет видеть предметы дальше километра, до девяти километров от наблюдателя Даже в ясную погоду она всегда присутствует, правда, невыраженно. Например, при разведывательной аэрофотосъемке с больших высот, из стратосферы, саму Землю видно очень далеко, до горизонта. Но отчётливо виды детали поверхности и объекты на ней лишь в большом пятне внизу, примерно до угла в сорок-пятьдесят градусов от вертикали. Дальше к горизонту поверхность становится всё более неразличимой и тонет в атмосферной дымке, какая бы ясная погода ни была внизу. Тонет из-за рассеяния света на молекулах воздуха, молекулярной дымки. Это не Луну снимать с низкой окололунной орбиты камерами бокового обзора. И не Марс с его разрежённой в сто раз атмосферой - впрочем, и она часто становится мутной. Что уж говорить о нашей мощной, родной, земной атмосфере, которой так хорошо дышится полной грудью.
 
Дымка образуется в основном из висящих в воздухе капелек воды или льда в морозных дымках (хотя морозная дымка может образоваться и капельками переохлаждённой воды, как наблюдавшийся туман на Лызыке). Она может занимать приземные слои тропосферы и в полкилометра высотой, и километр, и два - смотря какова её природа.  Да и на больших высотах могут лежать дымки. Иногда, при полётах на двенадцати тысячах метров, погода внизу и по сторонам абсолютно безоблачная; насколько хватает глаз, вокруг ни барашка, ни слоя, ничего нет. А линии горизонта не видно. Невозможно сказать точно, где она проходит. Синий океан внизу плавно переходит выше в голубую дымку, дальше плавно переходящую в темнеющий кверху чистый купол неба. Вот вам высотная дымка.
 
У дымки, кстати, есть родная сестра по имени мгла. Она подобна дымке, и живёт в пределах расстояний тоже до девяти километров. Но ближние границы видимости гораздо меньше, чем у дымки, и могут составлять и десятки метров. Что образует мглу? Сухие взвеси пылевых частиц и дымы. Взвеси важно именуются атмосферными аэрозолями. Это самые разные пылевые частицы, например песок пустынных самумов, лёссовая взвесь пыльных бурь Центральной Азии. В камчатском варианте мгла являлась в виде тончайшего вулканического пепла. Это также дымы любых происхождений, широко рассеявшиеся по атмосфере, чтобы создать мглу на местности. Мглу от лесного пожара тоже доводилось видеть обитателям ИП-14, об этом речь впереди. Подозреваю, что и обилие мошки и мокреца входит в состав мглы как компонента, ибо обилие или местные рои этих животин могло создавать облачка, сбивающиеся над болотами. Как и дымка, мгла бывает слабой, умеренной, сильной и очень сильной, называясь в последнем случае сухим туманом.
 
За техническим зданием, метров на двести в сторону панорамы падения, тянулась широкая вырубка. В начале которой и стоял теремок с печкой горностаем. Её сделали для очистки горизонта и определения по снимку возможных приземных явлений с боеголовкой (каких - узнаем позже). В самом деле, боеголовка, уходящая в месиво березовых веток, была бы чересчур пикантна в боевой работе. К слову сказать, солдат Петров так ни разу и не прошёл эту вырубку. С многочисленными пнями и поваленными стволами, грудами спиленных веток, она была скорее полосой препятствий, а не тропинкой для прогулок. Да и не таилось в ней ничего интересного. Но некоторые совершали туда прогулки время от времени, на всю длину. Они несли с собой электрические лампочки и баночки с краской. Там, в дали вырубки, на строго отмеренном расстоянии в двести метров, стояла пара квадратных щитов, укреплённых на опорах на высоте человеческого роста. Щиты сильно смахивали на рыцарские и по размеру, и по цвету. Они были раскрашены черной и белой краской, как у крестоносцев. В центре щита горела маленькая электрическая лампочка. Не всё время, конечно, а когда включалась для освещения щита. Точнее, освещения его чёрно-белой раскраски.
 
В начале боевой работы, перед установкой фототеодолитов в заданном направлении для съёмки летящих огненных точек, их наводили сначала на эту вырубку и квадраты с зажжёнными лампочками в центре. Выполнялась контрольная съёмка, которая фиксировала прозрачность воздуха в приземном слое непосредственно перед прохождением боеголовок. По тому, как видны на снимке углы контрастной чёрно-белой раскраски квадратов, можно было судить об условиях прозрачности приземного слоя в этот час. Снимки являлись официальным документом, как и все остальные фотографии этой работы, и неотъемлемой частью фотоматериалов по данному испытанию.
 
Камчатка не принимает
 
Разумеется, мог пойти и банальный снег, или бесшумно опускаться тончайшее морозное осаждение, которое снегом назвать невозможно. Неслышно оседало оно из воздуха, словно тонкая снежная пыль или мука. В тёплое время года могли появиться дожди любой интенсивности, иногда с остаточной моросью (если размер капелек становился меньше половины миллиметра), неслышно плавающей и незаметно оседающей из воздуха. Зачастую, наоборот, морось плавно и постепенно усиливалась до дождя. Могло запуржить, завьюжить, заметелить. В таких условиях работа оптических измерительных средств оказывалась невозможна, и, разумеется, это было серьезным минусом в плане результативности пуска. Особенно если летела не старая ракета для тренировки запускающих её воинов, а испытывалось новое изделие. Или новое боевое оснащение его, иногда экспериментальное, с которым что-либо должно было происходить в полёте, и что непременно нужно было пронаблюдать. В такой ситуации боевая работа могла быть отбита напрочь - отменена.
 
Отбой боевой работы мог происходить на любом этапе, даже на послестартовом. Например, если после выполнения команды «старт» ракета заваливалась обратно в шахту и взрывалась, разнося вдребезги весь шахтный комплекс. Как раз так произошло, например, в самый первый пуск «Сатаны» 21 марта 1986 года, когда курсант Петров только готовился стать специалистом третьего класса. Это был первый летный экземпляр ракеты, который так и назывался 1Л - первый летный. Ровно через пять месяцев, 21 августа, когда Петров уже специалистом нёс дежурство, второй пуск второго летного экземпляра с индексом, как вы уже догадались, 2Л, тоже стал аварийным. После выброса ракеты из шахты не запустилась маршевая двигательная установка, и можно представить, что там творилось. Тем более что компоненты топлива в баках этой двухсоттонной с гаком ракеты очень надёжно самовоспламеняются: их не нужно ничем поджигать, надо только дать им соприкоснуться. Настолько надёжно вспыхивают, что в космосе для двигателей спутников применяют только эти компоненты топлива, и больше никакие - они надёжно зажгутся и через двадцать, и тридцать лет полёта в пустоте. Ещё спустя три месяца и неделю экземпляр 3Л всё же успешно ушёл в небо. Но увы, двигатель ступени разведения не запустился, и боеголовки не развелись. Что делать - испытания новой техники. Тогда головная часть даже не дотянула до камчатского района падения, не хватило прироста скорости, сообщаемой ступенью разведения.
 
Однако чаще происходил не отбой, а перенос боевой работы. На час, на три часа, а раз и на пять часов. Часовой перенос мог повторяться два-три раза, пока не становилось ясно, что пора давать отбой. Переносы происходили по разным причинам, обычная из которых была погодная. Если на всех пунктах погода ясная, и только на одном ползли облачка, это было не страшно. Ведь измерительных пунктов больше трёх, всегда есть избыточные дублирующие, чтобы надёжно набрать тройку работающих площадок. И ценность съёмки с пяти пунктов выше, чем с трёх, точнее удается измерить полет. Поэтому иногда резонно подождать пару часов, пока пронесёт это чёртово облако, сеющее снежком прямо в объективы фототеодолитов. Или пока внезапно легший туман рассеется, если это локальный местный радиационный туман, или натянуло ветерком с понижения - как натянуло, так и протянет до полного прояснения. Адвективный же туман обычно ложится надолго, и висит сутки или больше, ждать оперативного очищения от него не приходится. А компактные локальные метельки обычно пережидались, в надежде на скорое прояснение. Вот что означает «Камчатка не принимает». Иногда в этом мелком событийном материале разыгрывались сцены, достойные пера великого Николая Васильевича. Впрочем, многое вообще в армии просилось бы в его гениальную канву.
 
Вечер на хуторе близ Диканьки
 
«Последний день перед рождеством прошёл. Зимняя, ясная ночь наступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа. Морозило сильнее, чем с утра; но зато так было тихо, что скрып мороза под сапогом слышался за полверсты…»
 
В тот раз на одном из измерительных пунктов все начиналось именно так, будто это и была «Ночь перед Рождеством», разве что зимняя дата была немного другой. Первая четырёхчасовая готовность к пуску прошла при ясной погоде. Горизонты лежали чистыми. Трёхчасовая готовность только прошла, как вдруг из-за Шивелуча потянуло и легло размытием его снежных линий. Чёрт! К двухчасовой готовности над измерительным пунктом развернулась чисто Гоголевская чертовщина.
 
«Хитрый чорт не оставил своих проказ. Подбежавши, вдруг схватил он обеими руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал его из одной руки в другую, как мужик, доставший голыми руками огонь для своей люльки; наконец поспешно спрятал в карман и, как будто ни в чем не бывал, побежал далее.»
 
Пошёл снег. Доложили в центр. Центр передал в главный центр. На других пунктах вызвездило ясное небо с луной в первой четверти. Решили подождать прохода снежного заряда - пришла команда переноса старта на час. Командир боевой работы нервно курит в своей центральной аппаратной, в недрах похожего на бункер технического объекта. Все ждут. На далёком Байконуре стоит заправленная, готовая к пуску экспериментальная межконтинентальная ракета, стартовый расчёт человек в сто пятьдесят не покидает своих мест. Как-то она ещё улетит? По всей трассе полёта также на час переносятся готовностию На всех ИПах вокруг стартовой площадки в Казахстане. В большом центре слежения за полётом в Енисейске. Не спят Ключи. Все ждут. За полчаса до окончания часовой готовности на ИП приходит телеграмма запроса: «Доложите метеоусловия». Командир боевой работы по громкоговорящей связи тут же переадресует запрос штатному метеонаблюдателю пункта - «Иванов, доложи, какая метеообстановка?» Через полминуты Иванов, оценив обстановку, докладывает: «Ветер юго-восточный, шесть метров в секунду, видимость сорок метров, нижняя кромка облачности сто восемьдесят метров, идёт крупный снег». Всё понятно. Метеообстановку докладывают по телеграфу в центр. Центр переправляет в главный центр. Оттуда приходит перенос старта ещё на час. Что ж, час так час.
 
Через полчаса очередной запрос: «Доложите ваши метеоусловия».
 
«Иванов, что там с погодой?» «Минутку, товарищ подполковник!... …Ветер юго-восточный, без усилений, видимость понизилась до тридцати метров, нижняя кромка опустилась до восьмидесяти метров, снегопад усилился.» Черт бы тебя подери, ну что ты будешь делать! С другой стороны, раз так усилилось - глядишь, скоро и закончится; протащит, авось. Телеграмма уходит в центр - усиление снегопада, понижение нижней кромки, ветер без усилений, возможно скорое прохождение с завершением снегопада и улучшением оптической обстановки. Возможно, так возможно - действительно, похоже, что может и закончиться. Центр переносит работу еще на час, с началом новой часовой готовности.
 
В это время командир выходит из своей аппаратной-бункера по скопившейся от всего этого напряжения естественной потребности. Привычно поднимает меховой воротник, чтобы не засыпало туда снега, не замело метелью; толкает дверь тамбура, шагает на улицу - и замирает.
 
Посреди чистого, ясного неба висит яркий месяц. Снега слабо искрятся в лунном свете и прозрачном воздухе. Тишина. Белое безмолвие. Снег, который начинал падать три часа назад, тогда же через десять минут и исчез, так же стремительно, как появился. На Камчатке погода изменяется за несколько минут, как мы уже не раз видели, любезный читатель. Лицо командира, сначала ошеломлённое, медленно окаменело. Забыв, зачем он вышел, и даже не подойдя к сугробу, командир тяжёлыми шагами вернулся в аппаратную центрального поста. «А ну-ка, Васильич, запроси метеоусловия…». Громкоговорящая связь как будто стала чётче, передавая вызов метеонаблюдателю. «Иванов, доложи метеоусловия!» «Есть, товарищ капитан, минуту…»
 
Командир молча срывается с места и с трудом сдерживаемым шагом чеканит в будку метеонаблюдателя неподалёку, стандартный армейский зеленый кунг. То есть кузов унифицированный нормальных габаритов. Снятый с автомашины, он стационарно расположен на подставках, со ступеньками к двери, с коробкой допплеровской станции измерения высоты нижней кромки облаков на крыше. Здесь размещён пост метеонаблюдения, рядом торчат всегда динамичные вертушки анемометров, стоят решётчатые метеобудки с термометрами и гигрометрами. Освещённый бледным светом лунной четверти, командир подходит к двери и рывком открывает её на себя. В накуренном кунге на кушетке валяется сонный, разомлевший дембель Иванов. В самодельной банке-пепельнице на столе дымится сигарета. Рядом стоит кружка с чаем, из неё тянутся проводки к клеммам электропитания. Лениво держа возле головы тангенту громкоговорящей связи, Иванов привычно уверенным голосом докладывает. « … Ветер юго-восточный, с порывами, усилился до восьми метров в секунду; нижняя кромка облачности шестьдесят метров, видимость ухудшилась до пятнадцати метров, идёт сильный снег».
 
«Иванов!!! Ах ты ж, так же ж твою мать! Мать! Мать!! Мать!!! Какой снег?! Да ты что, сукин сын?!!! Да я тебя!! Д ты у меня теперь!!!… Чтоб тебя, мать твою! Мать! Мать!! Мать!!!!»
 
Матери Иванова остается только искренне пожелать глубокого, крепкого здоровья.
 
Занавес.
 
 
Метеонаблюдатель и семантика
 
На ИП-14 всё было попроще. Не было метеостанции, и не имелось и штатного метеонаблюдателя. А метеоусловия тем не менее почему-то запрашивали. Внештатным метеонаблюдателем стал солдат Петров. Не потому, что знал основные типы облаков, включая их название на латыни (у метеорологов, как и у медиков, международная латынь; впрочем, совершенно несложная для понимания). Просто запросы на метеоусловия, как и весь обмен, который таким образом документировался, происходил по телеграфному каналу связи. И для простоты и ускорения обмена Петров тут же самостоятельно, правда, после небольшой стажировки, отправлял ответы насчёт «метео» сразу после получения запроса. К этой ответственной задаче Петрова, конечно, подготовили. Он прошёл стажировку. Стажировка была довольно длительной, не менее шестидесяти-семидесяти секунд, и представляла собой примерно такой диалог:
 
- Так что им отвечать на запрос, товарищ старший лейтенант? Ведь ведь у нас нет метеостанции, а они просят доложить численные значения…
- А ты прикинь: вот сам ты вспотел слегка? Жарковато?
- Ну… Да… Есть немного…
- Ну так и пиши им: температура плюс двадцать четыре градуса, влажность семьдесят три процента. А кот Васька спит под лавкой? Спит. Значит, давление семьсот шестьдесят один миллиметр. Понял?
- Понял.
 
Кота Васьки в техническом здании не было, но алгоритм составления метеодонесений стал исчерпывающе понятен.
 
Правда, был и реальный компонент оценки, и это была облачность.
 
Хочу открыть небольшую тайну, любезный читатель. А именно, что такое облачность. Тут маленькие игры семантики, то бишь смыслового значения слов. Облачность - это не сами облака. А что это? Вот три выражения: низкая облачность, пятибалльная облачность и нижняя кромка облачности. Вроде все три звучат солидно, как бы профессионально. Но на самом деле два из трёх этих выражений неправильные. Угадаешь какие? Надо просто точно знать, что мы произносим. Как и точность в ракетной технике, точность понимания смысла произносимого всегда характеризует уровень беседы.
 
Как много и сколь сплошь, любезный читатель, люди оперируют неверными стереотипными фразами, не понимая их значения! «Вернуться в родные пенаты» невозможно, ибо пенаты - это отнюдь не чертоги, не комнаты и не жилплощадь вообще. Это глиняные фигурки божков домашнего очага, терракотовые статуэтки сантиметров двадцать высотою. Они вошли в данное выражение от римлян, у которых были общеупотребительны и имели большую родословную и традиции. Вернуться можно никак не в них, а только к ним - к родным пенатам.
 
Точно так же невозможно отделить зёрна от плевел. Ибо плевелы отнюдь не покровы, плёнки, шелуха, или иное противопоставление зерну. Плевел опьяняющий, или Lolium temulentum - злаковое растение, сорняк, растущий среди засеиваемых злаковых. От него можно было отделить полезную, возделываемую пшеницу. Отделить пшеницу от сорняков, а не зерно от шелухи - вот правильный расклад ситуации, поэтому отделять от плевел надо пшеницу, а не зерно. Возделываемое растение от сорняка, пшеницу от плевел.
 
Ещё один типовой пример - эпицентр. «В эпицентре взрыва температура достигала…» или «Всё, что находилось в эпицентре взрыва, было полностью…». А что, собственно, такое эпицентр? Почему не сказать - центр? Всё на самом деле элементарно просто. Центр явления - это точка, где оно происходит. А эпицентр - это точка на поверхности земли, являющаяся проекцией центра. То есть лежащая точно под центром. Или над центром - смотря по тому, где происходит явление, над или под землёй, и откуда проецируется на поверхность.
 
Например, для землетрясений центр (он ещё называется у этих занудных сейсмологов гипоцентр) лежит на глубине двадцати километров. А эпицентр находится на земле, возле сел Налбанд и Ширакамут, как в Армении в декабре 1988 года. В этом эпицентре приходилось тогда вытаскивать из жижи неделю не чищенного стойла коров со сломанным хребтом из разрушенных напрочь коровников. Коровы были не жильцы, шли под нож. Но зону эпицентра доводилось наблюдать непосредственно. Или высотный ядерный взрыв. Проще, космический. Кроме электромагнитного импульса, потока частиц и интенсивного рентгеновского излучения, космический взрыв ничего не создаёт и не распространяет в космосе. А эпицентр этого взрыва - земляничная поляна, залитая лучами солнца и запахом спелых ягод да тонкой хоровой песней комаров. Сидит на ней заяц, и не подозревает о том, что разворачивается точно над ним на высоте пятисот километров. Хоть и сидит заяц строго в эпицентре ядерного взрыва. В настоящем, реальном эпицентре, согласно определению понятий.
 
Затронув землетрясения, вспомним частые сообщения про «землетрясения магнитудой столько-то баллов». Магнитуды не могут в принципе измеряться баллами, любезный читатель. Магнитуды - это уровни выделившейся в центре землетрясения энергии, оценка энергии. А баллы - это величина геометрических смещений при колебаниях грунта, оценка смещения. Это совсем не одно и то же, как ватты и метры. И как секунды не могут иметь размерность литров или килограммов, так магнитуды не описываются баллами. Столь же неверно широко встречаемое «он ушел вниз в глубоком вираже»: уйти вниз в глубоком вираже принципиально невозможно, поскольку виражом называется горизонтальный полет по кругу с креном. Это фигура простого пилотажа. Если крен более сорока пяти градусов, вираж называется глубоким, и относится уже к сложному пилотажу. Выполняемые группой, вираж и глубокий вираж поднимаются на ступень сложности и относятся соответственно к сложному и высшему пилотажу. При выполнении любого виража высота никак не изменяется - это чисто горизонтальная фигура. Если высотомер при вираже меняет своё показание, то это ошибка пилотирования, и инструктор обязательно укажет на это курсанту. Под конец упомянем отполированное бронзовое, отлитое в поколениях «нажал на курок». Вместо того, чтобы нажимать на спусковой крючок, как это и есть в действительности. В бескурковых ружьях эта идиома становится ещё более разительной - как знаменитый буддийский коан (загадка, не имеющая логического решения) про звук хлопка одной ладонью: как можно нажать на то, чего нет?
 
Довольно. Облачность - это не сами облака, а полнота закрытия небосвода облаками. Полнота закрытия неба выражается числом. Если закрыто десять процентов неба - облачность один балл. Если закрыто двадцать процентов неба - облачность два балла. Половина неба закрыта - облачность пять баллов. И так до десятибалльной облачности, означающей полное, беспросветное покрытие неба облаками. Нет просветов чистого неба. Однако все сплошь, и пилоты в авиации, и многие другие, вместо понятия «облака» применяют ставшую привычной уху метеорологическую «облачность» настолько постоянно и повсеместно, что никто уже и не чувствует различий. Итого пятибалльная облачность - единственное верное выражение из трёх примеров, означающее закрытость неба облаками наполовину. «Низкой» облачность быть не может, только сами облака. Также неправильна «нижняя кромка облачности»: у числа нет кромки, кромка есть у облаков.
 
Если быть внимательным к словам, то и песня Игоря Николаева про две звезды описывает как раз те дела, которыми занимался измерительный пункт. Ведь, с одной стороны, две звезды падали в небе полночном. С другой стороны, в сады они падали утренние. Как такое может быть? Может, если дальность падения межконтинентальная. В зоне полуночи звёзды были уже в свободном падении, а район прицеливания, куда они падали, находился в это время где-то на утренних территориях Земли. Время начала утра вопрос дискуссионный, но как минимум в четыре часа пополуночи. Соответственно, падение двух звёзд проходило как минимум через четыре часовых пояса. Если же утренними считать уже освещённые солнцем сады, то это ещё плюс два-три часовых пояса. Итого дальность падения двух звёзд была явно межконтинентальной. И яркое свечение, отмеченное в строчках, говорит о больших скоростях входа и пуске на большую дальность. Хорошая, чисто баллистическая песня. Не отметил ли автор яркое свечение, будучи оператором фоторегистрирующих станций?
 
В общем, облачность метеонаблюдатель Петров докладывал в своих сообщениях по фактической степени чистоты неба, с указанием угла места (то есть возвышения над горизонтом, как мы давно это знаем) кромки облаков. Иногда угловую высоту чистого участка неба, и направления скоплений облачных массивов, к западу, или югу, или востоку. Элементарно, Ватсон!
 
Так, глядя в бездонность великого Тэнгри, и наблюдая сказочные чудеса, происходящие там, наблюдавшие воодушевлялись своей причастностью к происходящему. А кто не воодушевился бы, любезный читатель? Ты ли, оказавшись там, слыша все эти необычные доклады, имеющие свою стандартную форму, заданную приказами лексику, чуть взвинченную фонетику в исполнении непосредственных участников? Возможно, ты стоял бы рядом, широко раскрыв глаза от новизны обстановки, переполненный значимостью момента, психологически насыщенный ожиданием прибытия на твоих глазах гонцов из космоса. Ты слышал бы обмен этими странными и оттого интригующими фразами, хотя и не понимал бы по ним, что именно происходит сейчас, в данные секунды. Но это естественно, любезный читатель! И солдат Петров стоял в своё время точно так же, сначала мало что понимая, и напряженно смотрел в глубину неба. Визуальное и оптическое действо было ёмко, огромно, и прекрасно. Оно захватывало. Но было лишь видимой, визуальной верхушкой огромного айсберга происходящего.